Арендт: «Массы достигли точки, когда одновременно верили во всё и ни во что»

Основоположница теории тоталитаризма 65 лет назад в качестве корреспондента журнала The New Yorker была на суде над главным организатором Холокоста Адольфом Эйхманом.

«Прежде чем лидеры масс захватят власть, чтобы подгонять реальность под свою ложь, их пропаганда будет отличаться крайним презрением к фактам как таковым, ибо, по их мнению, факты полностью зависят от силы человека, способного их сфабриковать», — Арендт уточняла, что самые радикальные революционеры становятся консерваторами на другой день после революции.

Ханна Арендт была ученицей и возлюбленной Мартина Хайдеггера. Их роман в итоге закончился, поскольку на тот момент философ уже был женат.

Но Ханна и Мартин остались друзьями. После второй мировой Арендт защищала Хайдеггера от обвинений в сотрудничестве с нацистами.

После прихода нацистов к власти Арендт подверглась преследованию, бежала во Францию, где попала в концлагерь Гюрс. Ханне удалось спастись, и в итоге она осела в Штатах, где преподавала в разных университетах.

«Тоталитарная попытка глобального завоевания и тотального господства стала разрушительным выходом из всех тупиков. Ее победа может совпасть с уничтожением человечества; везде, где она правила, она начинала разрушать сущность человека».

«Никогда еще наше будущее не было столь непредсказуемым, никогда еще мы не зависели так сильно от политических сил, которым нельзя доверять в соблюдении правил здравого смысла и корысти — сил, которые выглядят как полнейшее безумие...», — немецко-американская философка в середине прошлого века писала, что человечество будто разделилось на тех, кто верит во всемогущество человека, и тех, для кого бессилие стало главным переживанием их жизни.

В книге «Истоки тоталитаризма», которая вышла в 1951-м, философка писала про выдающуюся характеристику массового мышления, которая сочетает в себе доверчивость и цинизм.

«В постоянно меняющемся, непостижимом мире массы достигли точки, когда одновременно верили во всё и ни во что, считали, что всё возможно, и что ничто не является правдой».

Это сочетание положило конец иллюзии, что доверчивость — это слабость ничего не подозревающих примитивных душ, а цинизм — порок высших и утонченных умов.

Ханна резюмировала, что в таких условиях можно заставить людей поверить в самые фантастические утверждения в один день. И надеяться, что, если на следующий день им предоставят неопровержимые доказательства их ложности, люди обратятся к цинизму. Не выступят против тоталитарных лидеров, которые им лгали, а, скорее, сделают вид, что с самого начала знали про ложь и следует восхищаться лидерами за тактическую хитрость.

«Идеальный субъект тоталитарного правления — не убежденный нацист или убежденный коммунист, а люди, для которых различие между фактом и вымыслом (реальностью опыта) и различие между истинным и ложным (стандартами мышления) больше не существует».

Политологиня считала, что прощение — ключ к действию и свободе. А любовь по своей природе не от мира сего.

«И именно по этой причине, а не из-за своей редкости она не только аполитична, но и антиполитична. Возможно, даже самая могущественная из всех антиполитических сил».

«Когда все виновны, никто не виновен; признание коллективной вины — лучшая защита от обнаружения виновных, а сама тяжесть преступления — лучшее оправдание бездействия».

Аренд рассказывала, что проблема с нацистом Эйхманом заключалась в том, что многие были похожи на него, и что эти многие не были ни извращенцами, ни садистами. Они были и остаются ужасающе нормальными.

«С точки зрения наших правовых институтов и наших моральных стандартов суждения, эта нормальность была гораздо более ужасающей, чем все зверства вместе взятые. Ибо она подразумевала — как неоднократно говорили в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты — что этот новый тип преступника, который на самом деле враг человечества, совершает свои преступления в обстоятельствах, которые делают практически невозможным для него знать или чувствовать, что он поступает неправильно».